Мы этой памяти верны - Н.Ф. Соловьева
4 января исполнилось 90 лет замечательному ветерану фабрики с 42-летним стажем Надежде Федоровне СОЛОВЬЕВОЙ.
– Мы встретились с Надеждой Федоровной в 1990 году, когда меня назначили руководить участком в 4-й цех, – вспоминает Наталья Дмитриевна Началова, – с тех пор дружим. Общий трудовой стаж ее – больше полувека. До прихода на «Парижскую коммуну» она была токарем на велосипедном заводе. Но самые теплые воспоминания у нее – о нашей фабрике. Ей доверяли ответственные финишные операции. Человек трудолюбивый, любит землю, до сих пор у себя на участке на родине в Можайском районе сажает картошку, лук, морковь, ухаживает за огородом. С ней каждому человеку легко, она и посоветует, и пошутит, и утешит, и поправит, если надо, мягко и необидно.
Детство Надежды Федоровны пришлось на военные годы. В ее родных местах на западе Подмосковья на рубеже 1941-42 годов хозяйничали оккупанты. Мы публикуем ее воспоминания об этом вместе со статьей в нашей фабричной газете, опубликованной в мае 1965 года № 19 (3331) к 20-летию Победы в Великой Отечественной войне, фронтовика-орденоносца, слесаря ремонтно-механического цеха Григория Михайловича ЖОВТУНА, участника боев при разгроме немцев под Москвой, фронтовичкой была и его супруга Мария Георгиевна, она тоже трудилась на фабрике.
Детские воспоминания Н.Ф. СОЛОВЬЕВОЙ о страданиях, пережитых во время немецко-фашистской оккупации
«Мне было 5 лет, когда началась война. Отец ушел на фронт. Нас, детей, было тогда у родителей пятеро. Моложе меня – 2-летняя Шурочка и новорожденная Люба. Всего страшнее при оккупации было за них. В соседней деревне немцы отнимали у матерей и бросали грудных детишек в колодец. Помню, как ужасно меня это поразило, я все силилась понять, почему. Мы прятали Шуру и Любочку в тряпки. Они у нас тихие такие были девочки, как будто чувствовали, что нельзя голос подать. Я за себя не боялась, только за них. Но однажды опасность смерти нависла и надо мной, когда при отступлении немцы сожгли деревню и гнали нас на железнодорожную станцию. Маленьких сестренок везли на санях, скрывая, как будто узлы с пожитками. Но конвойный немец, видно, догадался. Подошел, вынул длинный нож, показывает им на санки и на меня и корявыми словами и жестами объясняет матери, что мы не выживем все равно, а ей будет легче с двумя старшими. Я даже крикнуть не могу, шепчу «Мамочка, мамочка!». Она прижала меня, бросилась к саням, кричит: «Нет!» Немец поглядел и нож убрал. Оккупантам при отступлении тащить с собой население было в тягость. Они хотели нас вместе с домами сжечь. Ночью мама почуяла пожар. Со двора изба вся занялась пламенем, от дыма ничего не видно. Мама ощупью нашла окно, высадила раму и успела выкинуть нас, младших, а сами они едва выскочили, но ничего не смогли вытащить, даже документы. Из 80 домов нашей деревни немцы спалили 75. Там, где пламя занялось не сразу, пожар нашим жителям удалось погасить. Среди них была изба нашей тетки по отцу Матрены Семеновны. Немцы не успели нас доставить на станцию для отправки, бросили по дороге, когда наступление наших войск усилилось, и мы побрели назад. Когда вернулись в сожженную деревню, тетя Матрена взяла нас к себе в дом. Там построили нары, но все равно места не хватало. Ночью спали на полу вповалку. Есть было совсем почти нечего, еле дождались травы, крапивы. Бабушка – мамина мама отекла от голода и умерла, ей было всего 50 лет. Но дети у нас выжили все. Сельсовет выделил нам помощь – 16 килограммов муки (пуд) на месяц, мама толкла крапиву и другую траву, подмешивала в тесто, чтобы подольше хватило. Полегче стало, когда переехали из Подмосковья жить к маминой родне в Тульскую область после ее освобождения. Но в ту деревню, где жили родственники, оккупанты не заходили, она – в глуши. Такого страшного разорения, как мы в Можайском районе, они не испытали.